— Вот и на нашей улице праздник, — сказала Валентина, обняв дочь, — и ничего, что прихрамывает, да здоровьем слабоват, зато замужем будешь.
Детей у Валентины трое, а она одна на всех, уже как три года вдова. Старшая замужем, младшая в школе учится, а средняя, Матрена, давно на выданье. Вот и ей счастье забрезжило.
Имя даже для восьмидесятых годов двадцатого века было редким, можно сказать, дореволюционное имя — Матрена. В семье ласково называли Мотя, Мотенька — девочка никогда не обижалась. Говорили, что вроде какую-то из прабабушек звали так, но толком она и не знала.
(художник Максим Ильин)
Была Мотя трудолюбивой и смышленой девчонкой, работы деревенской не боялась, да и в школе училась хорошо, но вот только никто ее не надоумил хотя бы в техникум поступить или в училище, да хоть на курсы какие — умненькая ведь от природы. Нет же, осталась дома матери помогать.
Когда года за двадцать перескочили, мать забеспокоилась, как бы дочка в девках не осталась, а то вон они какие бойкие эти Наташки, Машки — ровесницы Мотины. К тому же лицом похвастаться Мотя не могла. Да, улыбчивая, но какая-то нескладная, кость широкая, на фигуру ее никто не заглядывается. Поэтому и обрадовалась Валентина, узнав, что Иван Лушников замуж предложил. Ивану уже двадцать пять, парень симпатичный, но после аварии десятилетней давности какой-то как покореженный: прихрамывает сильно. Так-то он все по двору делает, но медленно, и силой большой не наделен.
А вот брат его старший, Пашка, полная противоположность: красавчик, девчачий искуситель, силач и балагур. Долго не женился, все выбирал, наконец-то угомонился и отгрохал, по деревенским меркам, богатую свадьбу.
Матери у Пашки и Вани не было — два года как отец овдовел. Погоревал и быстро нашел новую жену, переселившись в ее маленький домик.
Пашка после свадьбы остался в родительском доме, а Иван жил во времянке. Новость о женитьбе на Моте Павел воспринял совсем безрадостно:
— А ты, братка, хорошо подумал? неужели нравится она тебе?
Иван кивнул, смущенно улыбнувшись, как будто неловко ему было.
Пашка вообще готов был спросить, надо ли ему жениться, калека ведь почти, но придержал свой язык.
— Ладно бы какая другая девка, а то ведь… — Пашка вдохнул ноздрями воздух, — одним словом, Мотя, — сказал он, как будто ее имя было оскорбительным для него.
У самого-то жену Анжелой зовут. Фигурка точеная, личико смазливое — Пашка на нее и запал, хотел, чтобы лучше всех жена была.
Слова брата Ивану как по сердцу ударили: — Мотя моя невеста, я так решил.
— Да я что, я разве против, женись, я просто тебе говорю, со стороны же виднее.
— Вот и хорошо, брат, — согласился Иван, — я вот, думаю, свадьбу к осени сыграть.
Пашка сморщился, потер лоб, словно что-то осмысливая.
— Братушка, а надо ли тебе свадьбу, это же траты какие, ну чего ты там получаешь кладовщиком-то, может деньги наоборот приберечь. Да и невеста у тебя не богатая. Ну что мать может дать в приданое: постельный комплект, да подушку? Мои вон тесть с тещей мебель нам подарили, да и так деньгами дали. А ты что возьмешь с нее?
— А чего мне с нее брать? Поженимся, работать будем, накопим.
— Ну, смотри, но на свадьбу денег нет, — подвел итог старший брат.
____________
Свадьбы и, правда, не было, только вечер после регистрации. Пашка, уже хорошо подвыпивший, грузно встал из-за стола и мутными глазами посмотрел на молодоженов – Ну, будьте! – только и мог сказать. Мотя весь вечер сидела как на иголках, чувствуя, что старшему брату она совсем не по душе, как говорится, не ко двору пришлась. За весь вечер он ни разу не назвал ее по имени, в разговоре с родней несколько раз услышали: «невеста моего брата».
После этого дня «невеста брата» стала для Павла «женой брата». Жили молодые здесь же на усадьбе, во времянке. Иван после работы управлялся по хозяйству, которое было общим на две семьи. Павлу часто было некогда, Анжела в стайки вообще не заглядывала, полагаясь, как она говорила «на хозяина». А вот Иван и Мотя, которых старший брат хозяевами не считал, вычищали стайки до блеска.
Известие о том, что Иван с Мотей будут строиться, уже и с участком договорились в администрации, свалилось на Павла совершенно неожиданно. Младший брат под боком, всегда выручал, а теперь отделяться надумали.
— Это все жена братушкина, она научила, хваткая, стерва, не смотри, что страшненькая, — жаловался он Анжеле.
Анжелка утюжила юбку, разглаживая все складочки до единой, и усмехалась, — приятно быть красоткой, когда рядом неказистая Мотя.
— Придется нам, Анжела, самим управляться.
— Это чего вдруг? – отставив утюг в сторону, захлопала черными ресницами Анжела. – Я на работе весь день, с магазина не вырвешься, сам управляйся, — она обиженно поджала губки.
— Ладно, — сказал Пашка, — как-нибудь управимся. А вообще, ну его это хозяйство, лучше огород выращивать.
— Ну, знаешь, я хоть и деревенская, но спину гнуть на твоей картошке не собираюсь.
— Ну, едрень-на-плетень, на вид здоровая девка, а делать ничего не заставишь, посмотри вон на жену брата, — вкалывает как лошадь.
— А чего же ты на ней не женился? – сразу же едко заметила Анжела.
Пашка расплылся в улыбке и, подойдя к Анжеле, обнял ее своими сильными руками: — Еще не хватало на какой-то там Моте жениться, я выбрал самую красивую.
_____________
Иван с Мотей переехали в новый дом через полгода, правда, недостроенный. Но это обстоятельство их совершенно не удручало, жилье-то будет совсем отдельное.
Ночью он обнимал жену, тычась носом в ее мягкое теплое плечо, чувствуя, в такие минуты себя абсолютно спокойно, уверенно; знал он, что Мотя – это самое лучшее, что теперь у него есть в жизни. Раньше он также сильно любил мать, долго тосковал по ней, и, выбрав в жены Мотю, впервые ощутил, что твердо стоит на земле в этой жизни, полной непредсказуемых событий.
Десять лет почти пролетели. Дочь и сын уже ходили в школу, а Иван и Мотя первые в деревне начали разводить скот на продажу. И в те годы, когда перестройка «съедала» все сбережения у людей, Лушниковы трудились, как пчелы.
— Ну, что родственники, миллионерами заделались, на сивой кобыле к вам теперь не подъедешь, — выговаривал Павел, успевший за эти годы отрастить «пивной живот». Он усаживался на диван и оглядывал добротную обстановку в доме: — Хорошо живете, родственнички, телевизор новый, холодильник под самый потолок.
Мотя как раз, открыв холодильник, доставала продукты.
Павел окинул ее оценивающим взглядом: «Раздобрела, — подумал он, — и все такая же скуластая, в веснушках. И чего в ней Ванька нашел?»
— Ну, ладно, хозяева, пойду я, — встав из-за стола, — сказал Павел, — вы уж не зазнавайтесь, а то, гляжу, скоро работников нанимать станете.
— А что такого, — оживилась Мотя, тряхнув светлыми кудряшками, — дети у нас, учеба скоро платная станет, вот и зарабатываем сами.
— Ну-ну, может, и меня в работники возьмете.
— Да что ты, Паша, мы же звали тебя, чтобы вместе, семейный подряд называется, — напомнил Иван.
Павел по привычке потер лоб, сморщившись: — Анжела у меня все, что с хозяйством связано, терпеть не может, — с грустью сказал он и вышел.
_________
Прошло еще десять лет, Лушниковы уже владели небольшой фермой, пережив кризис и почти полное отсутствие денег. Теперь у них маленькая конторка, в которой есть бухгалтер и секретарь-кадровик.
Мотя, а теперь ее зовут Матрена Григорьевна, не стала полагаться на нанятого бухгалтера, сама отучилась на курсах, чтобы разбираться в дебетах-кредитах и контролировать все средства. На Иване вся техническая часть, да и, по сути, он правая рука жены.
— А что там молодняк? – спрашивает она зоотехника. – Пойдем вместе, я тоже гляну, — говорит Мотя, на ходу накидывая халат, который скрывает ее деловой костюм.
Это уже не та смешливая Мотя, девчонка, мечтающая о любимом муже на всю жизнь. Это деловая, хваткая женщина, не утратившая, между прочим, женственности. Нет, она не превратилась чудесным образом в красавицу. Но было в ней что-то очаровывающее — может быть располагающая улыбка, внимание к любому человеку — не зря работники ценили ее и держались за рабочие места.
Марину, своего секретаря и, одновременно, кадровика, она взяла на работу всего лишь полгода назад, до этого кадрами сама занималась. Марина была работником с опытом, несмотря на молодость — двадцать семь ей всего — дочку одна растит. Место ей понравилось, хозяева по-человечески относятся, особенно Иван Петрович, несмотря на возраст, еще видный мужчина, хоть и прихрамывает.
Иван Петрович и, правда, за эти годы, из худощавого паренька превратился в крепкого мужчину с проседью на висках, впрочем, седина ему шла.
— Ну, что Марина Евгеньевна, нашла мне водителя на грузовик? – спросил он, войдя в приемную.
— Есть несколько человек, еще немного, Иван Петрович, и я представлю кандидатов.
Иван усмехнулся: «Надо же, кандидатов, — вдруг подумалось ему, — а ведь когда начинали, кроме рабочих рук у нас с Мотей ничего не было. Пашка не верил в наш успех, а теперь с Анжелой грызутся постоянно из-за денег».
— Ну, так подождете еще? – переспросила Марина.
— Конечно, Мариночка, подожду, нам человек надежный нужен, а ни как в прошлый раз: вышел и запил.
Марина засуетилась, перекладывая документы, показывая всем видом, что неловко ей за тот случай.
— Да ладно, Марина, не бери в голову, не за всеми усмотришь.
Она благодарно взглянула на Ивана, а он посмотрел в ее зеленые глаза: «Ишь ты, рыжая бестия, хороша-то как».
— Иван Петрович, вы такой хороший, такой добрый, — вы – настоящий руководитель, — почти на одном дыхании восхищенно сказала Марина.
Иван подмигнул ей и вышел из кабинета. «Все есть, — подумал он, — вкалываем сутками, а жизнь бежит, как ручей с горы».
Он подумал про зеленоглазую Марину, еще такую молодую, такую восхищенную им, с таким искренним взглядом. Иван остановился, и мечты окунули его в какую-то совсем другую реальность. Там, в другой жизни, он нежится с Мариной на постели, обнимая ее тонкую талию, ему показалось, что голова закружилась от радужных мыслей.
«Но как? – думал он. – Здесь все на виду. Если только уехать по делам, прихватив Марину, придумать какую-нибудь причину и рвануть в город».
Он даже заулыбался, представляя, что они едут вдвоем с Мариной. То, что кадровичка не откажет, Иван почти не сомневался. И вообще, у него насчет Марины были далеко идущие планы.
— Иван Петрович, – окликнула мужа Мотя, рядом с которой шел зоотехник. На работе она называла его по имени-отчеству.
Улыбка сразу исчезла с лица: — Да вот думаю, когда в город поехать, запчасти надо посмотреть.
Мотя подошла вплотную, оставив зоотехника. – Вань, ну так езжай, когда тебе надо, аврала нет, справимся. – Мотя ласково посмотрела на мужа.
— А что, завтра и поеду, — Иван распахнул дверцу машины перед женой, и когда закрыл, бросил взгляд на окно в приемной, где сидела Марина.
_____________
Колеса машины проваливались в рытвины, Иван ловко выруливал: — Скоро асфальт начнется, так что, Марина Евгеньевна, придется потерпеть некоторые неудобства.
— Да что вы, Иван Петрович, какие могут быть неудобства, у вас же иномарка, — Марина всем своим видом показывала, как ей комфортно ехать с Иваном.
— Спасибо, Мариночка, за понимание, — Иван взглянул на девушку, любуясь ее профилем, — не против, если я буду звать тебя Мариночкой?
— Да я то не против, но вот ваша супруга Матрена Григорьевна, как на это посмотрит.
— А мы ей не скажем. Мы с тобой в командировку уехали, никто нас не видит. Кстати, ты какие украшения любишь?
Марина недоуменно посмотрела на водителя.
– Ну, сережки, колечко? У тебя же день рождения на днях был, вот хочу подарок купить.
Марина смущенно опустила глаза, но разговор этот явно нравился девушке.
_________
Домой Иван приехал почти ночью, устало повалился на диван, отказавшись от ужина.
— Представляешь, не все купил, заказал там запчасть, надо еще ехать на следующей неделе.
— Ну, надо так надо. — спокойно ответила Мотя, сверяя документы. – А кстати, как там Марина Евгеньевна, все дела сделала?
— Ну да, вроде бы все, — стараясь быть равнодушным, ответил Иван, — я там ее еще в два магазина завез, ты же знаешь, она одна дочку поднимает, пусть, думаю, купит ребенку вещи да игрушки.
— Конечно, людям надо помогать, — задумчиво сказала Мотя, а про себя подумала: «Раньше всегда вместе ездили».
Когда в животе бабочки и душа порхает от какого-то нового чувства, скрыть свое непривычное для окружающих настроение, трудно. Уже на другой день Иван не удержался и заглянул к Марине в отсутствии жены. Кабинет супруги к радости Ивана был пуст, зато Марина сидела на своем месте и стучала изящными пальчиками по клавиатуре. Не стучала, а легко касалась ими, поглядывая на монитор.
Иван даже дверь забыл прикрыть, направившись к девушке. – Ну, что солнышко, трудишься? – он обнял ее за плечи, наклонившись и стараясь привлечь к себе.
— Иван Петрович, увидеть могут, — игриво сказала Марина, хотя пылкость хозяина ей нравилась.
Возня и смех продолжались еще минуту, Иван совсем потерял голову и забыл про осторожность. Он не идел, как к двери подошла Мотя, как услышала смех и восхищенный голос Ивана. Она постояла еще с минуту — не для того, чтобы подслушивать, а чтобы убедиться, Иван ли там или ей мерещится. Убедившись, почувствовала, что дыхание останавливается. Что она могла сделать в этот момент — можно только предполагать по ее пунцовому лицу.
В конце коридора она увидела бухгалтера, которая шла с пачкой документов как раз к ней. – Пойдемте к вам, Вера Сергеевна, — предложила Мотя, перехватив бухгалтера на полпути.
Вернувшись через полчаса, она увидела в приемной только Марину. Молча прошла в свой кабинет и закрылась. Можно было бы выйти и стереть в порошок эту негодяйку…
— Нет уж, надо дождаться утра, — решила хозяйка, — ни к чему на ночь все затевать.
Дома Мотя легла в другой комнате, сославшись на головную боль. – Конечно, конечно, отдыхай, дорогая, не буду тебя беспокоить, — услужливо согласился муж.
«Понятно, почему стала для него «дорогая» — боится именем ошибиться, а ведь раньше Мотей, Мотенькой называл. Интересно, сколько раз он с ней встречался?» — задала вопрос она самой себе и тут же почувствовала, как что-то мерзкое прилипло к ней, что-то такое, от чего трудно избавиться.
Она села на постель и за несколько минут вспомнила всю свою жизнь, начиная со встречи с Иваном. Она вспомнила себя, какой была загорелой, веснушчатой девчонкой с косичками цвета пшеницы, вспоминала, как Иван предложил выйти замуж, и как она бежала домой, чтобы рассказать матери и сестрам. Она хорошо помнила насмешливый взгляд Павла и презрительный взгляд Анжелы.
Вспоминала, как они строились, как вдвоем обзаводились хозяйством, и как она работала с мужем наравне, плюнув на свое здоровье, хватала тяжести. И вот сейчас, когда все есть, ей подставили подножку, и она со всего размаху плюхнулась в грязь. Именно в грязь — по-другому не могла назвать измену Ивана.
Она и сама удивилась, как выдержала утром присутствие мужа и молчала, как будто воды набрала в рот. В контору приехали вместе. Марина застенчиво приподнялась, приготовившись выслушать распоряжения хозяйки.
Но Мотя, не сказав ни слова, попросила Ивана остаться на несколько минут.
— Я вот что думаю, — стараясь быть спокойной, начала она, — сэкономить нам надо. На кадровике. К чему лишняя единица, деньги сейчас нужнее.
Иван удивленно вскинул брови: — Ты что, хочешь уволить Марину? – он стал нервно поправлять ворот рубашки. – А кто в приемной будет? а кадрами кто будет заниматься?
— Да не так уж и много у нас кадров, это, во-первых, а во-вторых, управлялась же я раньше сама, и сейчас получится.
— Ну, ты меня удивила, что же теперь человека на улицу выкидывать?
— Ну почему выкидать и почему на улицу? Опыт у нее есть, устроится.
— Ты это точно решила?
— Точно, Иван Петрович.
— Да ладно тебе, уж наедине-то могла бы и не называть по отчеству.
______________
Через две недели приемная опустела. Иван догадывался, что жена явно что-то знает, но Мотя держалась абсолютно ровно, не срываясь раньше времени. Разговор с мужем у нее состоялся, после увольнения Марины в том же кабинете.
— Я подаю на развод и на раздел имущества, — огорошила она Ивана. – Бизнес, само собой, разделим.
— Мотя, я даже понимать отказываюсь, о чем ты сейчас.
— О разводе. Хочешь знать причину?
Иван, ошеломленный новостью, растерянно кивнул.
— Твоя измена у меня под носом. Да хоть бы и не под носом, все равно противно.
— Мотя, да я… никогда… тебе…
— Ой, не надо, не хочу слышать эти вопли, знаю я, с Маринкой с этой рыжей кадровичкой спутался. Стыда у тебя нет, и детей взрослых не постеснялся.
-Да не было ничего, клянусь.
— Не клянись! – закричала Мотя, стукнув кулаком по столу, — хотя раньше она такого себе никогда не позволяла. – Знаю, что было, обжимался с ней в кабинете, поездку в город вспоминал, — Мотя привстала, упершись руками в стол, — ты совсем совесть потерял, не прощу.
— Так значит? – Иван встал и со злостью посмотрел на жену. – Избавиться от инвалида хочешь? Здорового мужика себе нашла?
— Что-оо? – Мотя перестала кричать и перешла почти на шепот, четко проговаривая каждое слово. – Инвалидом ты был до меня, а со мной ты всегда был здоровым мужиком, никогда инвалидом тебя не считала. Это для старшего брата ты всегда был ущербным, но не для меня. Так что не прикидывайся брошенным, развожусь по банальной причине: потому как ко-бель.
— Мотя, прости, ну попутал лукавый, ну бывает же. Ты вспомни, как мы с тобой жили все эти годы: дружно, в любви…
— Не говори мне про любовь, ты пару недель назад в любви другой признался.
— Ладно, не буду говорить, ты только выслушай. Я тебе как на духу говорю: было один-единственный раз. Понимаешь, всего лишь один раз. Неужели ты всю нашу жизнь коту под хвост бросишь из-за одного раза?
— Может и один раз, да только ты и дальше намеревался ее обихаживать. Или не так?
— Не так, Мотенька, не так.
— Опять врешь! Все, Иван, хватит, разводимся.
— Учти, бизнес придется делить. Не жалко?
— А чего мне жалеть? Все детям останется. Ты же не обидишь детей, они в тебя верят, папка у них замечательный, честный. Вот и загладишь вину, помогая деньгами. И, кстати, учти большая часть у меня останется. Так что подарки Мариночке не знаю, с чего будешь дарить.
— А-ааа, — Иван досадливой махнул рукой, не желая больше ничего слушать про свою пассию.
— И, пожалуйста, Ваня, съезжай хоть на квартиру, не могу с тобой под одной крышей.
______________
В дверь кабинета постучали. – Входите, — отозвалась хозяйка.
К ее удивлению в дверях появился Павел. – Не ожидала меня увидеть?
— Да от чего же? Проходи, раз пришел.
Павел Петрович, еще больше пополневший и полысевший, отодвинул стул и присел напротив Матрены Григорьевны.
— Знаю я, почему вы расходитесь, Ванька мне все рассказал.
— Вот только не надо меня уговаривать, дипломат из тебя, Паша, никакой, — усталым голосом сказала Мотя.
Павел усмехнулся. – С чего ты взяла, что я буду тебя уговаривать? – он положил руки на стол, взял ручку и стал крутить ее в руках. – Даже не собирался отговаривать. Ванька сам дурак, не понял, какое золото ему досталось.
Матрена удивленно посмотрела на Павла, озадачившись его словами.
— На работу возьмешь? – спросил вдруг Павел. – Могу и скотником пойти.
— Павел Петрович, ты здоров ли, голубчик мой? Или, может, выпил с утра?
— Да ты что, Мотя, я же за рулем. И не болею я. И говорю тебе каждое слово в здравом уме. Я как узнал, что Ванька изменил тебе, у меня внутри все перевернулось, потому как обидел он тебя. Да и я раньше обижал, если не словом, то взглядом. Ты только не перебивай меня, а слушай внимательно.
Мотя взволнованно взглянула на Павла, увидев его в таком состоянии впервые в жизни. Насмешливый, нагловатый Пашка, а теперь уже по своим годам Павел Петрович, сидел перед ней, как будто виноватый ребенок.
— Не на той я женился, искал красивых, выбрал Анжелку, всю жизнь промучился, толком ничего не нажил, сыну нечего оставить. С Анжелкой только и знали, что спорить; я ее пытался переделать, но пустая затея, таких не изменишь. Гордился, что жена-красавица, над Ванькой насмехался, что женился он на тебе. Не знал я тогда, что уже с первого дня завидовать ему стал, это я потом уже понял. Никогда ты не ныла, не упрекала Ваньку ни в чем, легко с тобой и надежно. И веснушки твои мне нравятся.
— Так, стоп, Паша, тебя уже понесло в какие- то дебри: веснушки … знаю я про себя всю правду. Так что не мели, Емеля, не твоя неделя. – Мотя выпрямилась, строго посмотрев на Павла, — домой тебе лучше пойти, если с Анжелкой поругался, помиритесь.
— Изменяет она мне, — тихо сказал Павел, — и, похоже, давно. Так что Матрена Григорьевна, понимаю я тебя. Ванька – подлец, а еще дурак, такую женщину променял не понятно на кого.
Павел встал и подошел к Моте, коснулся ее плеча, — коснулся бережно, словно сдерживая себе.
— Ну, это уже лишнее, — Мотя хотела отстраниться, но Павел притянул ее к себе: — Ванька свое счастье упустил, а я хочу наверстать упущенное, ты мне нужна, Мотенька, вот такая как есть нужна. Я и жениться на тебе хочу.
— Да прекрати ты. — Мотя оттолкнула Павла и снова села за стол. – Не знаю, что там у вас Анжелой за планы, но добром моим поживиться у вас не получится. Ишь ты, жениться он на мне решил, я и так вон одному отполовинила, так у нас хоть дети общие. А тебе ничего не светит, так что иди с Богом, Паша.
— Эх, Мотя, не поняла ты меня, я же тебе душу свою раскрыл, все, что сказал, правда. И нет у меня никакого плана, кроме любви к тебе.
— Вот и люби где-нибудь на расстоянии, а мне уже хватило любви.
— Невеста брата… — задумчиво сказал Павел. – Когда-то я тебя так звал, даже имя не произносил, молодой и дурной был. Прожил с тобой Ванька, как у Христа за пазухой, только вот не оценил. Ладно, Мотенька, будь здорова, — Павел устало поднялся, — не веришь, забудь про меня. А если поверишь, то вот он я, рядом, ждать тебя буду.
Уже у самой двери он остановился и спросил: — Вот ты же простой девчонкой была, а все в жизни смогла. И ведь никто не помогал…
Мотя взяла со стола крохотную иконку и подошла к Павлу: — Вот, Паша, смотри, это Матрона Московская — защитница моя, я это давно чувствую.
— А я даже не крещеный, — с сожалением сказал Павел, — как думаешь, если покреститься и крестик носить, поможет?
— Поможет, только как говорится в пословице, и сам не плошай.
Она прикрыла дверь за ушедшим Павлом. Его откровение смутило ее: можно было верить и не верить, но таким душевно-беззащитным она никогда не видела Павла. И уж совсем не ожидала, что он поддержит ее развод.
Нет, она не собиралась принимать его на работу, не собиралась бросаться в его объятия, к нему она относилась всегда как к старшему брату ее мужа — всего лишь. И она знала, что сейчас ей надо привыкать жить одной, без мужа, которому, и это она точно знала, никогда не простит его измену, пусть даже всего одну-единственную.
— Ладно, — подумала Мотя, — как-нибудь справлюсь, а Матронушка мне поможет, — и она бережно вернула иконку на прежнее место.
________________
— Ну?! Приняла она тебя на работу? – с порога спросила Анжела, пытаясь по выражению лица Павла узнать результат.
— Да погоди ты с расспросами, я еще не обедал.
— Ничего, тебе полезно, а то отрастил живот. Говори уж, как съездил, что там Мотька сказала.
Павел скинул ветровку, помыл руки и пошел к холодильнику: — Пожрать у нас есть чего?
Анжела, вздохнув, стала разогревать котлеты. За годы семейной жизни ей удалось сохранить стройную фигуру, правда волосы стала красить, да макияж поярче наносить.
— Ну, говори уже, как съездил, сколько можно молчать? – нетерпеливо спросила Анжела, поставив котлеты на стол.
— Раньше надо было к Матрене идти, когда звали, а сейчас мы ей, как собаке пятая нога. Таких работников как я она в два счета найдет.
— Те работники чужие, а ты родственник, как-никак. Она и зарплату тебе побольше, чем другим, сделала бы, а в доверие вошел бы, так место Ивана бы занял. Она же одна осталась, как с Иваном разделилась. – Анжела села напротив и посмотрела на мужа. – Паш, может еще раз поговоришь, она баба доверчивая, может, возьмет тебя.
— Место Ивана, говоришь, — Павел поддел вилкой котлету, — и в постели тоже Ванькино место занять?
— Чего несешь, я не это имела ввиду!
— Достала ты меня! – Павел швырнул вилку на стол. – Только и смотришь всю жизнь, чтобы налегке проехать.
— Ага, на тебе проедешь, где сядешь, там и слезешь. Я как лучше советую, а ты кочевряжишься, так и будешь до самой пенсии на копейках сидеть.
— А кто работает-то? ты что ли? То ты устала, то у тебя аппендицит на левой пятке — тьфу ты, привязалась с этой работой.
— Я – женщина, меня мужчина должен обеспечивать.
Павел встал из-за стола и вышел из дома, чтобы не слышать выговор жены. «Вот интересно, а Мотю кто обеспечивал, — подумал Павел, — Ванька, конечно, тоже работящий, но без такого командира, как Мотя, грош ему цена. Надо мне еще раз с ней встретиться, а Анжелке вообще ничего не говорить».
____________
Мотя любила субботними вечерами заехать к матери или сестрам, — это было время, когда она могла позволить себе небольшой отдых.
— Мотенька, — обрадовалась постаревшая Валентина, — а я уж и пирожки напекла, и чай заварила, а может, кофейку хочешь. Или не надо? как у тебя с давлением?
— Да все хорошо, мамочка, — норму держим.
— Ой, доченька, а я места себе не нахожу, все думаю про тебя, про Ваню, столько лет прожили, может еще наладится у вас. Ну, кобель оказался, забодай его комар, так ведь мужики они такие, с природой их не поспоришь.
— Ох, мама, не обижай природу, похоть Ванькина с природой никак не вяжется. Не могу его простить, это все равно, что себе на горло наступить.
— Ну, как знаешь, как знаешь, — пробормотала Валентина, — я все боюсь, что силы бы у тебя хватило с таким хозяйством управляться, это же бремя-то какое на плечах у тебя – за людей отвечаешь.
— И за людей, мама, и за поголовье, и за оборудование, — столько лет вложили, жалко мне труд свой, вот и работаю почти без отдыха.
— Дочка, ты помощников-то бери, все же меньше работы будет. Тому задание дала, этому поручила — и самой легче.
Мотя обняла мать, поцеловала в щеку: — Все ты правильно говоришь, мамочка, я так и делаю.
Она распрямилась, поправила блузку и засобиралась домой: — Поеду я, а ты отдыхай и ни о чем не думай, все наладится.
— Ну, дай Бог, дай Бог, — перекрестила ее Валентина.
______________
«Нет, Ваня, не сойтись нам уже» — думала Мотя, приехав в понедельник на работу, где все напоминало о бывшем муже. У конторы она заметила мужчину среднего роста, в куртке и кепке — одет был просто, но опрятно и, как ей показалось, строго. Мотю удивила его выправка: прямая спина, приподнятый подбородок.
— Вы ко мне?
— Так точно, к вам. Вы же Матрена Григорьевна?
— Да, это я.
— Значит к вам. По объявлению. Вам начальник охраны требуется.
Мотя посмотрела мужчине в глаза, он также внимательно смотрел на нее и не отвел взгляда.
В кабинете уверенно сел за стол, достал документы и подал хозяйке.
— Ну, что же Владимир Валентинович, — заглянув в документы, сказал Мотя, — вижу вы военный пенсионер, знакома ли вам подобного рода работа на гражданке.
— А как же! Два года на предприятии трудился, теперь вот переехал в район, сельская местность, знаете ли, свежий воздух — это как раз по мне. С некоторых пор уединение полюбил, как овдовел, так и живу один.
— А дети?
— Дочь. Взрослая, замужем. Был сын, славный парень, погиб. Он тоже военный.
— Простите, — сказала Мотя тихим голосом.
— Не извиняйтесь, такова жизнь. И жить надо дальше.
Проговорив почти час, Мотя повела Владимира показать хозяйство, чтобы увидеть его реакцию. Но ничего не смутило мужчину. Он придирчиво рассматривал, интересуясь и уточняя даже малейшие подробности.
Прощаясь, она дала добро на его кандидатуру.
— А ездить-то вам не близко – 30 километров.
— Не страшны нам расстояния, главное было бы желание, а оно как раз есть. Спасибо Матрена Григорьевна, извините, что сразу говорю об этом: имя у вас редкое, необычное для нашего времени имя.
Он хотел еще что-то сказать, но голос вдруг сорвался и он, кашлянув, попрощался.
_____________
Мотя удивилась, когда увидела Ивана, дожидавшегося ее у ворот дома. – Вот видишь, как я ушел, даже ключи не взял, стою тут, как собака бродячая, и тебя дожидаюсь.
— Чего забыл, Ваня, дети все равно на учебе, в выходной приедут, так что непонятен твой визит.
— Мотя, ну наказала ты меня и хватит. Измаялся я, по ночам спать не могу…
— Что, Марина не дает уснуть?
— Да причем тут Марина? Ну, пойми ты меня, не хотел я, так получилось. Я вот все вспоминаю нашу с тобой жизнь, как мы работали, детей поднимали. А сейчас бы для себя пожить…
— Ну, так ты и начал для себя жить, Ваня, — заметила Мотя, поставив чайник, — за моей спиной начал для себя жить.
Иван опустил голову и так сидел с минуту. – Мотя, дай мне хотя бы один шанс, давай хоть поговорим, просто поговорим без выяснения отношений. И лучше не дома и не на работе. Я вчера на наше место с тобой ездил, на речку, где скамейка стоит, правда, сломалась она. Но место наше, то самое, где мы с тобой поцеловались первый раз.
Мотя удивленно взглянула на бывшего мужа.
— Да, представь себе, я помню наш первый поцелуй, хоть и забывал годовщину свадьбы. Подъезжай в субботу вечерком, я шашлыки организую. Не хочешь мириться, ладно, не надо, но встретиться-то можно. А? Мотя?
— Вань, поздно уже, шел бы ты домой, устала я, да и ты, вижу, устал.
— А может я тут, на диванчике? – Иван кивком указал в сторону зала.
Мотя улыбнулась и по привычке, тряхнув кудряшками, сказала: — Нет, Иван, я тебя не звала и постель стелить не собираюсь, так что спать ты здесь не будешь.
— Ну а как насчет субботы?
Мотя задумалась, на ее лице появилась легкая улыбка, едва уловимая, какая-то загадочная, Иван даже залюбовался ею, подумав, что не замечал раньше, как она заманчиво улыбается.
— Хорошо, приду, — согласилась она, — только ты уж молчок, — никому, даже близким, а то смеяться над нами будут: то разбежались, то на свидания ходят к друг другу.
Иван подскочил, как ошпаренный: — Что ты, Мотя, я же не мальчик, ни одна душа не узнает.
Он вышел из дома в предвкушении свидания. Было непривычно и удивительно вот так, тайно, назначить свидание Моте. Повеяло молодостью, бесшабашностью, появился азарт и какой-то новый вкус к жизни. «Ничего, победа будет на нашей стороне» — подумал он, отъезжая от дома.
_____________
Не прошло и дух дней, как Иван побывал у Моти, а на пороге ее кабинета снова появился Павел.
— Ну, хоть чаем напои, Матрена Григорьевна, — попросил он.
— Напою, только недолго, дел полно. А ты опять, поди, на работу проситься пришел?
— Не бойся, не буду проситься, не хочешь брать – не надо.
— Да дело в том, Паша, что ферму чистить я тебя не отправлю, все-таки квалификация у тебя повыше, чем навоз таскать. На погрузчике место занято, вот и не знаю, куда бы я тебя пристроила. Будет место, сразу предложу.
Павел расправил плечи, приободрился и впился глазами в Мотю. – Эх, Матрена Григорьевна, зря ты мне не веришь. Я же на работу к тебе готов устроиться, чтобы видеть тебя чаще. Анжелку свою хоть сейчас готов бросить…
— Как же у тебя легко, Паша! То на руках носил жену, то бросить готов только потому, что я тебе приглянулась.
— Да ты всегда мне нравилась! – Павел придвинулся ближе, наклонившись вперед, кружка с чаем звякнула.
— Не обожгись, Паша, кипяточком-то.
— Мотя, давай как-нибудь у тебя посидим, есть о чем поговорить. А хочешь, в кафе поедем, или в другое место.
— И что же ты до меня такой охочий стал?
— А ты не понимаешь? Бывает так в жизни: жил, как будто спал, потом проснулся и только тебя вижу, никого больше не замечаю. Не прогоняй, Мотя, может у нас с тобой сладится, и все оставшиеся годы наши будут. Я налево, как Ванька, не побегу.
Мотя задумчиво посмотрела на него, словно решая что-то.
Павел вышел из кабинета, тихо прикрыв дверь, навстречу попалась бухгалтер Вера Сергеевна, которую он смутил своей довольной улыбкой.
_________
Уже давно разошлись работники, а она все сидела в кабинете, перебирая бумаги. Посмотрев на часы, улыбнулась сама себе: «Ну, вот и пусть поговорят» — подумала она и вновь погрузилась в работу.
На реке было прохладно. У старой скамейки Иван поставил столик, мангал, достал продукты и, поглядывая на часы, все ждал гула мотора ее машины. Засуетился, когда увидел, что по проселочной дороге кто-то едет.
— Приехала все-таки, — торжествовал Иван, зажигая дрова в мангале.
Он стоял спиной, погрузившись в столь ответственное в этот вечер дело — приготовление шашлыков. Хлопнула дверца машины, Иван обернулся, спички выпали из рук: к нему шел Павел.
— Здорово, братан, — протянул руку старший брат, — а ты чего здесь? Маринку что ли ждешь?
— А ты чего? – Иван подозрительно посмотрел на брата.
— Воздухом приехал подышать, а то Анжелка дома «запилила».
— Места что ли больше не нашел? – спросил Иван.
Павел посмотрел по сторонам, подошел к сломанной скамейке и пнул ее ногой. – Знакомое место, любили мы сюда с девчонками ходить. – Он вдруг рассмеялся. – Ну что, братка, готовь шашлык, хоть поедим.
Иван снял кепку, почесал затылок, теперь он уже не сомневался в своих догадках, хоть и теплилась в сердце надежда на случайный Пашкин приезд.
— Обставила она нас с тобой, Ваня, — Павел подошел к столику и взял бутерброд, — одним махом от нас отвязалась. Как считаешь, брат?
— И тебе, значит, пообещала на это место прийти…
— Не просто пообещала, а сама предложила, — сказал Павел и снова рассмеялся, — ну давай отмечать что ли: твой развод и мой «от ворот поворот».
_________
А в это время Мотя уже закончила проверку накопившихся за неделю документов, сложила все аккуратно по папкам и, уже одеваясь, снова вспомнила братьев: — Авось не подерутся, а поговорить им полезно.
И больше думать о них ей не хотелось. Она думала совсем о другом: о делах, о детях. И еще все чаще задумывалась о своем новом работнике – о Владимире Валентиновиче, который сидел внизу и готов был отвезти ее домой. Она еще сама толком не знала, как будет складываться дальше, ведь они совсем недавно узнали о существовании друг друга. И до этого у них обоих была другая жизнь, другие люди в ней были. И Моте от этого непривычно, но сердце в такие моменты было таким многообещающим, что хотелось жить, радоваться и любить.
Татьяна Викторова