Оставь его мне, и дочку – оставь …

Ранним утром весеннего дня у двухэтажного старого деревянного дома с разобранным давно на дрова крыльцом стояла женщина. Темные волосы её под лёгкой косынкой были старомодно уложены кольцом вокруг головы. Она была одета в ватник, узкая её талия перетянута солдатским ремнем, за спиной наплечный мешок. На окна второго этажа она смотрела боязливо.

 

 

Но вот тяжело вздохнула, в глазах блеснул лихорадочный огонь – она перешагнула порог дома. Поднялась на второй этаж на ватных ногах и повернула влево по коридору.

Эту комнату муж получил ещё до войны. Здесь и Зиночка у них родилась.

В коридоре напротив показалась глазастая старушка. В коротком пальто поверх ночной рубашки, от подола до старых калош белели голые дряблые худые ноги.

– Ктой-те это? Господи! Неужто Ольга вернулась!

Женщина присмотрелась, узнала соседку.

– Я, тетя Ксень. Я…

– От ведь! А я говорила Федьке – гляди, Федька, жена приедет! – она качала головой, – Живая, значит… Хорошо…

Ольга сделала несколько шагов к старушке.

– А Вы как тут? Живы, здоровы?

– Та какая жись! Не померли – и ладно. Голодали… Ох, голодали, Оленька! Вот только Федька твой и жирует. Но тоже досталось … Порезало его ведь …

– Чего?

– Не знала что ль? На заводе рука в станок попала, нету топерича пальцев у него на правой руке. Но хоть рука осталась, и ладноть … Катька его и выходила. Она так-то не жадная, в столовке работает, потому не пропадут оне…, – старушка опомнилась – кому говорит, махнула рукой, – Ой, не слушай меня, дуру старую. Стучи, дома оне … спят.

И старушка пошлепала калошами по лестнице на двор, что-то про себя приговаривая.

На Ольгу опять накатила боязнь, но она смахнула её.

Чего она, не домой что ли вернулась? Что муж живёт с другой, она узнала ещё в лагере. Не поверила сначала, да и сейчас до конца не верила. Все считала это ошибкой. Но с ним осталась дочка, которую не видела она четыре с лишним года. И это её дом по закону, а не какой-то там пришлой Катьки …

Она глубоко вдохнула и решительно постучала. Потянулись тоскливые мгновения. Никто не откликнулся. Комната была глуха и к стуку в дверь, и к громкому стуку сердца Ольги.

Она постучала ещё раз. И, наконец, из-за двери она услышала знакомый голос, и хотя он был тихий и сонный, Ольга узнала его сразу – Федор.

– Кого черт принес? Поспать дайте, ироды!

У Ольги перехватило горло, она тяжело задышала, сжала твердые тёмные губы, не смогла ничего сказать. Стояла молча.

В комнате – тишина.

По лестнице застучали калоши тети Ксении.

– Чё? Не пущают?

Ольга пожала плечами, отошла и привалилась к стене. Старушка подошла к двери, постучала, и, приблизив старое свое лицо к щели, громко крикнула:

– Федька, открывай, жена вернулся.

Заскрипела кровать, кашель.

– Я тебе сейчас пошуткую, бабка! – внутри зашаркали шаги, стук крючка, скрипнула и открылась дверь, Федор в белой майке и трусах стоял на пороге.

Ольгу, стоящую в стороне, заметил не сразу.

– С ума сошла, дай поспать! Чай, выходной, а ты …, – но тут его глаза поднялись, и он увидел провалившуюся к стене жену, – Ольга! – выдохнул,– Ольга!

Он пошатнулся и шире открыл дверь. Тетка Ксения перекрестилась и пошла к своей двери.

– Приехала, значит…, – похоже Федор убеждал сам себя.

Он отступил вглубь комнаты, пропуская Ольгу. Она прошла совсем рядом с ним, почувствовала запах тела мужа. Давно забытый запах.

Не виделись они четыре долгих года.

Ольга огляделась. Все та же мебель – светлый деревянный шкаф, самодельный стол под кипельно-белой скатертью, стулья в накидках, швейная машинка, детская кровать, сооруженная из старого сундука, с накидушкой на треугольно поставленной подушке.

Чистота и порядок.

Вот только кровать железная за шторами на натянутой верёвке. И там скрипели пружины, кто-то вставал.

Зиночка? Или….

Ольга решительно и благостно сняла кирзовые сапоги, ноги ее болели от них. Ещё там, в лагере, все мечтала – вернётся и больше никогда их не наденет.

Очень хотелось сорвать эту штору и увидеть дочь, обнять… Но время и лагерная дисциплина научили ее выдержанности, да и детского присутствия там не ощущалось. Детская кровать – вот, убранная.

Она отодвинула стул и села, начала расстёгивать ремень, раздеваться.

Федор тоже нырнул за штору, лёгкий шепот, вскоре вышел он уже в брюках и рубашке, виновато улыбнулся Ольге, взял что-то из шкафа и опять на секунду нырнул за штору.

Потом сел на стул напротив.

– Приехала, значит… , – повторил.

– Да, приехала. Амнистия. Отпустили нас, тех у кого дети. Зиночка где?

– Так, ….– Федор распрямился, – Все хорошо у нее. А ведь выходной нынче, так вот к бабке отправили. Пусть дитя молочка козьего попьет. А так-то ведь в школу вот пошла. В первую… Хвалят ее там, вон …, – он махнул рукой на шторку перед кроватью и осекся.

– У какой бабушки? – спросила Ольга.

– Так ведь у тетки Шуры, это мать … – он опустил голову, провел ладонью по седым уже волосам и обречённо договорил, слегка махнув на штору, – Катеринина, вон, мать.

Во взгляде его не было вины, только какая-то грустная житейская констатация и озабоченность.

И тут штора отодвинулась и деловито поправляя почти оправленную кровать показалась женщина. Она спокойно разгладила складки на покрывале, повернулась к ним и резко и несколько вызывающе произнесла:

– Здрасьте!

Ольга увидела миловидное круглое лицо, выщипанные и подведенные брови, черный лоск волос, убранных в скорый пучок, пышное тело. Катерина была в синей кофте и цветастой юбке. Поджав губы, она повязывала на голову платок.

Она подошла к столу, живо стащила скатерть.

– Угощай тут, а мне на работу. Зину в обед приведу.

Она ещё собрала что-то в холщовую сумку, деловито расхаживая по комнате мимо них, и ушла, не прощаясь.

Ольга наблюдала за ней. Была Катерина полна, налита и молода.

Ольга подумала о себе. Она за лагерные годы совсем изменилась, наверное, в глазах Федора.

Она была высока ростом, и всегда гордилась этим, но сейчас сама себе напоминала оглоблю. Лопатки выпирали , грудь едва заметна, а колени и локти округлились и обтянулись загрубевшей кожей.

Она, по-прежнему, была мила лицом, вот только темные круги под глазами уже не пропадали даже после сна.

Федор накрывал стол. Достал из-за окна пакет, из-под стола банки. Ловко орудуя левой здоровой рукой и придерживая правой, нарезал вяленое мясо, соленые огурцы, хлеб. Носил все под локтем.

Ольга сглотнула слюну. Ехала она больше двух суток, а нормально ела только первые. Да и мясо вот так не ела уж лет сто.

– Голодная чай? Давай, поешь! – предлагал Федор.

И Ольга пошла к рукомойнику, сполоснула руки и принялась за еду.

Федор смотрел на нее жалостливо.

– Ты не писала последнее время. Думал, может … может уж жись своя у тебя там.

Он погладил себе лоб искалеченной рукой и Ольга только сейчас как следует разглядела её.

– Я писала, но не знала, что тетя Сима померла. Да какая там жись! Я домой хотела. Думала, вернусь, семья…

– А я вот стервец такой, да?

Ольга молчала, хлебала чай.

Федор сидел, уронив руки и смотрел за окно.

– Мы голодали тут сильно, Оль. Зина маленькая, а мне работать. Стал ее с собой на завод брать, ревела одна-то дома, а соседи тоже, знаешь ли… Голод ведь, кормить нечем, самим бы прокормиться, а с голодным-то ребенком как? Смотрю – сохнет она у меня, животом мается. А там она в столовке со мной и перекусит.

Катерина начала ее оставлять потихоньку, она ж в столовке работает в нашей. Подкармливать начала. Страху натерпелись, конечно. Ты вот за что села? Да ни за что…. Вот и Катерина боялась. Но Зинка наливаться начала, ожила так, в куклы заиграла. А потом … а потом я вот, – он махнул искалеченной рукой, – И меня выходила. Так и сошлись.

– А сейчас она какая?

– Кто? А Зинка-то? Какая? Боевая, мальчишками вон во дворе порой, смотрю, командует. Учиться хорошо, хвалят, Катерина говорит.

– У нас письма раз в месяц забирали. Я писала Симе, чтоб она тебе приносила и читала. Уж потом мне Колька отписал, что умерла тетка Сима и письма мои не носила тебе.

– Давно уж померла, два года как. А я решил, что сгинула ты, или жись своя там…, – оправдывался Федор.

– Ага, ждал, что пропаду, а я вот явилась, как снег на голову, – Ольга развела руками, улыбнулась горько.

Федор вскочил с табурета.

– Да что ты, Оль! Я ж… Если б думал. А так…

Он подскочил к ней, приподнял за локоть и обнял, прижал к себе, притиснул ее такое исхудавшее тело, прижал, чтоб ушло ощущение ее худобы и горести, чтоб передать ей часть самого себя.

Они долго так стояли, он потерся щекой о ее знакомую с юных лет косу вокруг головы, погладил здоровой ладонью ее волосы.

Она подняла на него затуманенные слезной пеленой глаза.

– Приведи мне Зину, Федь. Пожалуйста, приведи…

– Чего делать-то будем, Оль?

– Приведи Зиночку.

Федор опустил ее, засобирался.

– Ладно, приведу. А ты легла бы. С дороги ведь.

– Лягу…

Федор быстро и ловко одной рукой заправил брюки в носки, натянул сапоги, чуть не спутав сапоги с Ольгиными, накинул фуфайку и, немного задержавшись, оглянулся, как будто проверял – не померещилось ли, правда ли Ольга здесь.

А она подошла к окну. Смотрела на сутулую фигуру мужа, скрывающуюся за аркой. По всему было видно – плохо и ему.

Она села на постель дочки, стянула накидушку и легла, вдыхая запах, стараясь вспомнить родное, убеждая себя, что помнит.

Когда осудили ее на десять лет Зиночке не было и четырех. А теперь уж восемь. Нашли у нее припрятанную под койкой вот этой, что за шторкой сейчас, кукурузу. Неполный мешок.

Удружила ей знакомая с работы– позвала на станцию, а там народ кукурузу из открытого вагона по мешкам рассовывает. Времена голодные…

Все волокли, и она. Дочку кормить, поменять может на хлеб.

Десять лет дали. Человек восемьдесят тогда из их городка судили одним судом.

В щель вагонную она все на Зиночку смотрела, махала. А та глазками водит, не видит маму, к отцу прижимается.

Федор писать не умел, читал с трудом. Письма Ольга писала Серафиме – родственнице. С ее слов и знала, как дела у мужа с дочкой. Вот только померла тетка уж давно. Ольга не знала, писала, но письма никто не носил уже.

Ольга села на кровати, сняла теплую кофту, подошла к шкафу, открыла его.

Чужое все… Вроде дома она. Там, куда так рвалась, куда ехала, где рассчитывала – наступит, наконец, покой, конец тяжёлой лагерной жизни, где почувствует она счастье. Ей всего двадцать девять.

Она дома, а и не дома. Другая здесь хозяйка.

Так вот у открытой дверцы шкафа и застала ее Катерина. Она резко шагнула в комнату, стянула с головы платок.

– Проверяешь? – сказала с сарказмом.

Ольга показала кофту.

– Положить хотела.

Катерина резво подошла к шкафу, двумя руками взяла белье со средней полки, переложила на кровать, потом ещё…

– Ложи…

– Да ладно, это необязательно, – Ольга свернула кофту и сунула на полку над вешалкой у двери.

Катерина, прямо в пальто села на стул. Ольга стояла в двери.

– Я стараюсь, чтоб порядок был. У меня и Федя и Зиночка ухожены, знаешь как!

– Я вижу, у вас чисто.

– Ага, у меня и в столовке ни соринки, все начальство удивляется.

– Хорошо…

И тут Катерина вскочила и в два шага оказалась возле Ольги.

– Уходи, а! Уходи али уезжай лучше. Хорошо ему со мной, понимаешь? Ему ни с кем так хорошо не будет, как со мной. И Зиночку оставь нам. Я ж застуженная, не будет своих-то. А Зиночка меня ж мамкой считает. И все так считают, и в школе…никто ж и не думает, что не родная я ей. А тебя она не помнит совсем. Уезжай!

Грудной голос Катерины наполнен был страданьем. А смятение Ольги так велико, что она никак не могла взять в толк, о чем просит ее эта женщина. Лицо Катерины сейчас было нездоровым, оно ее пугало.

А когда, наконец, поняла, перевела дыхание, спокойно ответила:

– Я не уеду никуда. Я к дочке вернулась, к мужу и домой. Федя за Зиной пошел.

Катерина опустила от груди руку, платок упал на пол.

– Да знаю я, он в столовку забежал – сказал. Бабку сейчас огорошит. Знаешь, как она к ней привязалась – не переживет. Пойду к ней вечером, а то как бы не померла с горя, – Катерина бухнулась на стул.

– Разве это горе, коль живая мать вернулась? – Ольга шагнула к ней.

– Не уедешь, значит? – Катерина ее не слышала, она вся ушла в себя.

– Не уеду, – Ольга упрямо прошла мимо нее и села на дочкину постель, – Не уеду, а он пусть сам решает, с кем. Это его дело.

Катерина встала, повернулась к ней.

– Да что он решит! Самим надо. Давай сами решим, как быть тут.

– Это может решить только он сам.Только дочку не отдам. Зина – моя, а Федор пусть сам решает.

Катерина махнула рукой.

– Вот, значит, как? Ясно…он же любит дочку, он к тебе переметнется. Ты этого хочешь, да? Хитрая какая! Чё ты там за четыре года никого не нашла что ли? Говорят там мужиков сосланных тьма. А ты, прям, святая, прям, ни с кем! Такая ж как все – лагерная! – Катерина сказала, как плюнула.

Слова жёстко хлестали Ольгу, она закрыла глаза, вытянулась. Сколько слышала она криков и оскорблений в годы последние! Сначала пугалась, терялась и плакала от унижений – с сосланными не церемонились.

А потом научилась у тех, кто духом не падал и там, кто честь не терял, кто и в самых трудных испытаниях – оставался человеком с большой буквы.

– Есть еще время до смерти — значит есть и возможность жить по-человечески, – говорила Клавдия Сергеевна, репрессированная старая учительница.

Она так и жила. До самого своего конца, по-человечески. А Ольга была с ней до конца в старом бараке, впитывала.

– Вы потом пожалеете, Катя! Зачем Вы так? – Ольга сморщила лоб, как будто жалела собеседницу.

И Катерина, привыкшая к отпору криком, готовая ругаться, выбивать себе счастье хоть кулаками, озадаченно смотрела на Ольгу. И после небольшой паузы повалилась на кровать и завыла.

– О-ой! Нее забирай его у меня! Не забирай… Ты же столько лет без него жила, и дальше проживёшь, и без Зины …., а я пропаду, не будет жизни мне…

Она раскачивалась, сидя на кровати, стонала, старалась жалостью вырвать уступку, вырвать женское свое счастье.

Схватить мешок и убежать отсюда на все четыре стороны хотелось Ольге очень.

Но она закрыла лицо руками, уперев локти в стол, и сидела так, не шелохнувшись. Она никуда не уйдет, пока не увидит дочку. Да и некуда ей идти. Родня только дальняя, да и забыли ее уж все.

Наконец, Катерина успокоилась, громко высморкалась, подняла с пола платок, повязала.

– Пошла я… ,– сказала напоследок и вышла из комнаты.

Ольга никак не могла собрать свои мысли, она ходила по комнате бесцельно и быстро из угла в угол, смотрела в окно. Ревности не было. Долгая разлука лишила права на ревность.

Как ни странно, но она понимала Федора. Он потерял надежду дождаться ее и жил своей жизнью.

Что же делать? Забрать Зиночку и уйти? Уехать в Витебск? Туда ее очень звала лагерная подруга Татьяна. Адрес помнит. Наверное, это выход.

Ольга автоматически переложила свои вещи ближе к выходу, засобиралась. Но потом опять села на детскую кроватку, прилегла и поняла, что смертельно устала. Так и лежала, опустошенная и растерянная, пока не уснула.

Проснулась от шуршания, звука лёгких шагов. В дверь вошла длинноногая девочка в зелёном клетчатом пальтишке, пушистом белом пуховом платке. За ней – Федор. Они тихо переговаривались, раздевались.

Ольга села на кровати.

– Вот, Зина! Мамка твоя вернулась.

Зина была похожа на нее в детстве. Тяжёлый, красиво заплетённый в две баранки волос, пронзительный взгляд, плотно сжатые губы.

Уезжала от малышки, а вернулась… Ольга не верила своим глазам, не смогла вымолвить ни слова, не смогла даже встать на ноги, они онемели. Хоть тысячу раз и представляла она эту встречу, но сейчас лишь протянула руки.

Зина растерянно оглянулась на отца и спросила:

– А мама где?

– Придет скоро, поздоровайся…, – Федор подтолкнул дочку к Ольге.

– Здравствуйте, – кивнула та.

– Зина! – голос сел, – Зин, ты забыла меня? – Ольга встала.

– Нет, я помню, – девочка опустила голову.

Ольга поняла, что бросаться в объятия не стоит – испугается Зина.

Она взяла ее за руку и усадила на стул, села рядом.

– А я тебя совсем маленькой помню. Расскажи, что помнишь ты?

– Я … карусели помню, и как Вы…ты…как Вы меня с горки катали на санках помню, – она покосилась на отца, – А мама скоро придет?

– На работе она. Ты ж знаешь…

Федор сказал это, озабоченно глядя в окно, не оборачиваясь.

– Чего там? – Зиночка подскочила к окну, выглянула и помахала кому-то рукой.

Ольга подошла к окну тоже и увидела, как шарахнулась назад от ее появления старушка в каракулевом полушубке. Она качнулась назад, отвернулась и пошла прочь, припадая на одну ногу и с каким-то страхом оглядываясь на их окно.

– Бабка это, мать Катеринина, – пояснил Федор, – Говорил ей – не ходить, а она… Они не разлей вода с Зинкой. Переживает…

Зина так и осталась стоять у окна. И Ольга вдруг поняла, как тяжело сейчас ее дочке. Мир рушится… Была мама, папа, бабушка, и вдруг…приехала она. По сути – чужая тетка. Да ещё и амнистированная зечка, неустроенная и безденежная.

И тут же все и решила. Само решение пришло. Значит так!

Шепнула Федору, чтоб вышел. Подошла к дочке сзади.

– Зин!

Дочка обернулась, посмотрела на нее и опять опустила глаза.

– Зиночка! Я ненадолго. Я так скучала по тебе, вот приехала повидаться. Скажи, тебе хорошо с мамой твоей, с Катей?

Зина кивнула.

– Любит она тебя?

Зина кивнула опять.

– А никто тебя не обижает?

Зина мотала головой.

– Вот и хорошо, вот и ладненько. Так и живи. Учись хорошо, а я навещать тебя буду, помогать буду, чем только нужно. У меня, кроме тебя, никого и нет больше. Ты читаешь уже?

Зина, наконец, подняла на нее полные слез глаза и, как показалось Ольге, они уже не были так напуганы.

– Да, читаю.

– Вот и хорошо. Я письма тебе писать буду, а ты обязательно отвечай, ладно?

– Ладно…

И Ольга решительно обняла и прижала к себе Зину – ее дитя, девочку, которую она вспоминала больше четырех лет, благодаря которой, наверное, и выжила там…

Ком встал в горле. Сил терпеть это не было больше никаких сил, она силой воли отстранилась от дочки, быстро натянула сапоги, ватник. Взяла мешок.

– Прощай, Зиночка, – ком сделал голос грудным, не своим.

Она вышла в коридор, быстро подошла к стоящему поодаль Федору.

– Прощай, Федор. Живите. Дочку береги!

Он даже не успел ничего сказать, открыл рот с прилипшей к губе папиросой. Смотрел ей вслед.

Бежать! Надо было скорей исчезнуть отсюда, чтоб не свалиться в бездну отчаяния. Там, в вокзальной суете она отойдет духом, спасётся.

Она, как виртуозная пианистка клавиши, перебрала ногами ступени лестницы и вылетела во двор.

Глотнула прохладного весеннего воздуха и направилась к арке. Только не оглядываться! Уйти отсюда, пережить боль, а потом все встанет на свои места. Все встанет.

И вдруг, как трель, которую выткал сам свист ветра:

– Мама! Мама! Не уезжай! Мама!

Она оглянулась – наполовину свесившись в открытое окно, ее звала дочка. И вдруг она быстро исчезла в оконном проёме.

И Ольга бросилась бежать обратно. Встретились они на лестничной площадке, дочь обхватила ее за талию, прижалась щекой.

– Мама! Мамочка! Я помню тебя, честное слово – помню. Я ждала, когда ты вернёшься…

– Зина, доченька моя…

И не было больше слов…

Потом Федор курил, ходил по комнате, а Ольга сидела не раздеваясь. Рядом с ней, прижавшись сидела Зина.

– Ну, решай, Федя. Тебе решать…

Федор не сомневался.

– Чего решать? Жена ты мне. Раздевайся давай, здесь будешь жить.

– А с Катериной как?

– Решу я… Да и дом у неё есть, материнский.

И он сам начал снимать с жены фуфайку.

Вечером следующего дня приехала на телеге с возчиком Катерина, опухшая от слез.

– Мама! – встретила ее Зиночка.

Катерина погладила ее по голове, молча прошла к шкафу, начала собирать свое добро. Зина бросилась ей помогать.

Катерина тихонько приговаривала, перебирая вещи.

– Ты чулки эти помнишь? Велики они ещё, не забудь после. И платье синее одень на праздник, а на новый год уж белое мало тебе, верно. Другое надо. Скажешь матери.

Зина косилась на мать Ольгу. Не обижает ли, общаясь с мамой второй? Та заваривала чай.

Катерина собрала только свою одежду.

– Может ещё что тут ваше, забирайте, – Ольга показала на кухонный стол, посуду.

Катерина махнула рукой.

Она уже собралась было уходить с простынями, завязанными узлами, как Ольга позвала.

– Давайте, Катерина, чаю выпьем.

– Так ведь ждут меня, – она пожала плечами, – Но давай, коли скоро…

Сначала молча, скованно они пили чай, а потом Катерина заговорила.

– Федор борщи хорошо ест. Я прям только их и варила. Супы не так любит. И рука лучше стала. Теперь хоть ночами не стонет, а то стонал все…А Зине сладкого много не давай, с зубами у нее беда. Коренные уж болят. И это … уши у нее, ну, расскажешь, Зин, как зимой-то болела.

– Спасибо!

Ольга помогла стащить узлы вниз, вместе с возчиком закинули их на телегу. Из окон повысовывались соседи – виданное ли дело, чтоб жена любовнице вещи забирать помогала.

Но, то ли война сгладила людские души, то ли голодные времена заставили посмотреть на все с другой стороны, многие и не сильно удивлялись.

– Это, – Катерина встала перед ней, опустив глаза, – Ты прости меня, коли виновата.

– Считайте, простила. А я за Зину благодарю и Федора. Чай нелегко было на себя дитя взвалить и его – больного.

– Да ладно, – Катерина покраснела от похвалы, – Оль, – она положила руку на высокую грудь, – Поклянусь тебе, что Федька – твой. И в сторону его не гляну, хоть и люблю его, гада. Но Богом прошу – позволь Зину видеть мне и матери. Прикипели мы к ней. Мать слегла, места себе не находит, как скучат. Мы ж ее, как родную…, – и Катерина горько заплакала, в горле ее заклокотали слезы.

– Я обещаю, Кать. Пусть прибегает. Не против я. Уж и правда, как родные.

***

Следующим летом тут же во дворе Зина сидела на скамье, покачивая в низенькой коляске маленького Мишутку.

Ольга появилась из арки, запыхалась, а увидев Зину с коляской, сразу сбавила шаг. Бегала она в поликлинику. Переживала – Мишка без груди у Зины раскапризничается.

Но Мишка спал. Ольга устала, упала на скамью.

– Мам, папа приходил, мы пообедали уж. Ешь иди, посижу я.

– Да ладно, я уж и с Мишей пообедаю.

– Ну, тогда пойду я к бабе Шуре. У нее там щавель вырос, ну и пополю в огороде чуток.

– Ступай. На дороге только смотри…

Зина вспорхнула, помчалась к арке.

– Зин, – окликнула её мать, – И передай там тете Кате поздравления мои. Скажи, мама велела, чтоб счастлива была в законном браке!

***

У каждого времени свой уровень боли и прощения. Или это не так?

источник

Понравилось? Поделись с друзьями:
WordPress: 6.75MB | MySQL:47 | 0,084sec